Пространство «Господ Головлевых» выглядит как часть большого гроба, который сам по себе задает тему разговора, и разговор этот — о смерти. Черный гроб с большими «дверьми» по бокам, которые в зависимости от аккуратности актеров то хлопают, то тихо закрываются, — и есть вся сценография спектакля. В левой части гроба горит табличка, которая призвана называть имена тех, про кого идет сцена, но горит она не всегда и не про тех, так что обращать на нее внимание смысла нет. Важно, что после каждой перестановки внутри гроба он всегда очищается, становится пустым; в каждую сцену актеры входят как в новую, будто начиная рассказывать историю сначала. Все человеческие лица закрыты черным тканевым мешком, вместо них — кукольные головы, управляемые одной рукой. Они все выглядят как минимум нездорово: бледный цвет лица и отсутствие зрачков в глазах — как отсутствие жизни в этой семье. Смотреть страшно, ведь, по сути, от Головлевых есть только головы, а тело актера в черном костюме сливается с пространством.
В начале спектакля Арина Петровна сидит спиной к зрителю и смотрит на бело-серую тантамареску — фотографию своей семьи с вырезанными лицами, спойлер к их смерти. Она коротко рассказывает зрителю свою историю, и декорация меняется. Дальше в спектакль привносятся яркие цвета: зеленое платье сестер Головлевых (потому что они еще дети и им можно), розовый чемоданчик старухи, розовая клетка Степана и ярко-оранжевые, максимально неестественные волосы Павла. Но проблема в том, что все эти цвета никак не играют, не взаимодействуют с пространством. Они выделяются, да, но как такового смысла не несут, не становятся приемом. Они не говорят о смерти, они скорее о жизни — неоновой, нереальной, той, что не становится фактом. Потому что фактом здесь является только кончина персонажей, по-разному отыгранная. Цвет мог бы сопротивляться черному пространству, обозначать жизнь, которая еще пытается существовать внутри семейного механизма, но остается лишь яркой деталью.
И финальная точка спектакля — тоже смерть, только красивая, с цветочками, прорастающими сквозь гроб. Нехорошо умирают герои: то застреливаются, то мучаются в горячке, закатываясь в матрас и истерично бегая по сцене. Но здесь никого не жалко: из-за того, что головы уже сами по себе с самого начала выглядят мертвыми, не возникает никакого эффекта, все очень предсказуемо, не виден процесс, только бесконечно долгое ожидание результата. В этом заключается главная проблема спектакля: он слишком рано сообщает собственный итог. Пространство — гроб, лица — мертвые, почти каждое решение возвращает к смерти.
Очень сложно за приемом разглядеть замысел. За внешней картинкой и нарративом нет чего-то действительно важного для режиссера, что ему конкретно было бы интересно исследовать. Спектакль все время говорит об одном и том же, не имеет как такового конфликта, отчего кажется томным.
