«Кроткая» Красноярского театра кукол
Жанр спектакля обозначен как «расследование по мотивам повести Фёдора Достоевского», практически «по следам», Она (Анастасия Иванова) не обозначена ни как следователь, ни как адвокат или прокурор — женщина в современном брючном костюме с ноутбуком, Она приходит к металлическим дверям, напоминающим то ли бункер, то ли тюрьму, то ли товарный поезд, и, открывая двери, демонстрирует нам сценическое пространство.
Это небольшая, очень достоевская комнатушка, в которой все вроде верно, но как-то не так. Сужающиеся стены, окно в форме равнобокой трапеции, решетчатые тени, накрытое тело у стены и Он (Алексей Беляев)— сидящий также безжизненно, будто бы выключенный.
Он одет в костюм соответственно времени действия произведения, Она — в современный костюм с приметой современности в виде ноутбука. Что, в таком случае, это за анахроничная встреча? Открытие дверей вначале напоминает заглядывание в ячейку, в тайник, где герой Достоевского заперт с трупом своей молодой жены, как с вечным напоминанием о содеянном, застывший до тех пор, пока не появляется кто-нибудь способный выслушать его историю. Капсула времени с посланием о вневременности такого явления как абьюз или персональный ад?
Она приступает к выяснению обстоятельств — он торопливо рассказывает. Алексей Беляев создает образ интеллигентного социопата. Учтивый тон с легким цинизмом чередуются с экспрессивными репликами о ничего не стоящих мелочах, которые для героя оказываются очень важными, и наивно-невинными выражениями, когда речь заходит о вещах жутких, анти-гуманистических — он просто не понимает. Его воспоминания визуализируются с помощью фигур на шахматной доске. Для героя все вплоть до выстраивания романтический отношений — лишь комбинаторика шахматной партии.
Она слушает его безучастно до момента какого-то мистического наваждения: труп у стены магнетически тянет её, а заглянув под ткань она приходит в ужас — убитая похожа на нее как две капли. Появление куклы Анастасия Иванова делает событием. Теперь она играет сразу две роли и выстраивает между ними коллизию взаимоотношений от ужаса до сострадания. Причина внешнего сходства не выявляется, единственной зацепкой остаётся теория о мистически-триллерной жанровой составляющей, которая ведёт к вопросу — если это персональный ад, то чей?
Допрос теперь продолжается с пристрастием, границы между «Следователем» и «Кроткой» размываются, но не мизансценически, а интонационно. Для Неё в любой ипостаси это становится личной историей о насилии. В отличии от куклы, Она вовсе не кроткая, её тон агрессивен, взгляд блестит иронией, этот мужчина с его мелкими обидами и фальшивой любовью сам не замечает абсурда своих рассуждений, но она в какой-то момент бросает попытки ему на это указать.
Долгая, напряженная сцена с ночным покушением — Она держит в руках пистолет появившейся из вещдоков. Силуэт артистки и куклы сливаются в полумраке комнаты. Кто из них сейчас принимает решение нажать на спусковой крючок? Вместе с отброшенным в сторону оружием Анастасия Иванова словно сбрасывает морок чужой воли.
Действительно ли кукла — труп покойной жены героя? Если предположить, что это не дознание, не расследование в криминальном значении этого слова, но расследование трансцендентное, то кукла — не труп, но медиум, способ для каждого из героев пережить события этого сюжета вновь. Для Него вновь оказаться в ситуации неслучившегося поцелуя, для Неё — в очередной раз принять решении о том, что лучше убить себя, чем его.
В финале Она умывает его из стального ведра. Это метафорическое прощение вызывает мощное внутреннее сопротивление. Он ничего не понял, он не изменился, заслуживает ли он прощения? Но настоящее изменение происходит в героине в костюме. Через персонализирование себя с жертвой (не важно в мистических, фантастических или иных обстоятельствах) Она похоже приходит к тем же выводам что и Она-Кроткая. О неисправимости этого человека, но невозможности его наказания. И вот это уже настоящий хоррор.
